15 апреля 2024, понедельник, 18:18
TelegramVK.comTwitterYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

Парадокс добродетели

Полит.ру знакомит читателей с книгами, вошедшими в длинный список претендентов на премию «Просветитель.Перевод» 2023 года. Премия уже в четвертый раз отмечает лучшие работы редакторов и переводчиков научно-популярной литературы на русский язык. Всего в длинный список вошли двадцать книг. Короткий список премии «Просветитель.Перевод» будет объявлен до конца сентября.

Издательство Corpus представляет книгу Ричарда Рэнгема «Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека» ( переводчик Софья Долотовская; редактор Екатерина Владимирская)

Почему одни люди жертвуют собой ради ближних, а другие преспокойно тех же ближних уничтожают? Неужели предумышленная агрессия помогала нашему виду выжить? И если она нам свойственна от природы, означает ли это, что человечество обречено на вечные войны и преступления? (Спойлер: не обязательно.) Гарвардский профессор Ричард Рэнгем, приматолог и антрополог, показывает, как сформировался наш эволюционный парадокс — как получилось, что мы столь часто бываем и великодушными, и жестокими.

Предлагаем прочитать фрагмент книги.

Утраченный парадокс

Руссоисты считают, что человек — от природы миролюбивый вид, развращенный обществом. Последователи гоббсовской школы утверждают, что человек — от природы жестокий вид, облагороженный обществом. Оба взгляда по своему верны. Однако утверждение, что мы одновременно и “миролюбивы от природы”, и “жестоки от природы”, может показаться противоречивым. Эта двойственность и составляет основу парадокса, которому посвящена моя книга. Парадокс можно разрешить, признав, что человек по своей природе — химера. В классической мифологии Химера была существом с телом козы и головой льва. Химера — не коза и не лев: она одновременно и то и другое. Главная мысль этой книги состоит в том, что в отношении агрессии человек одновременно и коза, и лев. Нам свойственна низкая предрасположенность к реактивной агрессии и высокая предрасположенность к проактивной агрессии. Такая разгадка парадокса признает частичную правоту и руссоистов, и гоббсовцев. Она также поднимает два вопроса, которые мы обсуждали выше: как появилось такое необычное сочетание и как знание об этом поможет нам лучше понять самих себя?

Начнем с первого вопроса: какие эволюционные стимулы определили развитие человеческой агрессии в двух противоположных направлениях: к снижению реактивной агрессии, с другой.

На примере разных животных мы видим, что высокая склонность к коалиционной проактивной агрессии обычно ассоциирована со столь же высокой склонностью к реактивной агрессии. Из всех приматов шимпанзе чаще всех используют проактивную агрессию для убийства взрослых особей, и одновременно у них наблюдается высокая частота реактивной внутригрупповой агрессии. Из всех хищных волки чаще всего убивают других особей во время эпизодов проактивной агрессии. И хотя внутригрупповые отношения и волков, и шимпанзе в целом отличаются доброжелательностью и высоким уровнем кооперации, они все же не так миролюбивы, как собаки. Львы и пятнистые гиены в этом плане похожи на волков. У всех этих видов проактивная и реактивная агрессия наблюдается на одинаково высоком уровне.

У людей, однако, все иначе. В процессе эволюции человека реактивная агрессия снизилась, а проактивная осталась на высоком уровне. Как показывают приведенные в этой книге данные, наша склонность к реактивной агрессии уменьшилась в результате самоодомашнивания, которое началось как минимум 200 тысяч лет назад — а возможно, и раньше, в самом начале становления Homo sapiens чуть больше 300 тысяч лет назад. Ключевым фактором стало появление речи: она позволяла бета-самцам объединяться для убийства терроризировавших их альфа-самцов. Благодаря речи подчиненные особи могли согласовывать планы и убивать надежно и безопасно, не вступая в потенциально рискованные конфронтации; примерно то же происходит и в небольших сообществах нашего времени. Неожиданным следствием такого устранения тиранов стал генетический отбор против склонности к реактивной агрессии. Отбор против черт характера, располагающих к доминированию, привел к тому, что отношения между самцами впервые в эволюции стали эгалитарными. На протяжении 12 тысяч поколений жизнь в человеческих сообществах становилась все спокойнее. Сегодня наш вид — хотя его и нельзя назвать полностью миролюбивым — соответствует представлениям руссоистов больше, чем когда либо.

Блуменбах называл человека “самым одомашненным животным”, однако кто сказал, что одомашнивание человека завершено? Насколько более одомашненными мы станем, если этот процесс будет продолжаться в течение, скажем, еще 12 тысяч поколений, — вопрос открытый. Если реактивная агрессия будет ограничиваться достаточно сильно, за следующие 300 тысяч лет человек, возможно, станет таким же смирным, как вислоухие кролики в контактном зоопарке, сохраняющие спокойствие, даже когда их тискают толпы восторженных детей. И наоборот, если потенциальные тираны будут избегать наказания, процесс пойдет в обратную сторону. Связь между склонностью к реактивной агрессии и репродуктивным успехом всегда будет зависеть от распределения сил. Однако предсказать, как будет распределяться власть и как это повлияет на размножение, практически невозможно — а значит, нельзя предвидеть, как будут эволюционировать наши эмоции.

Те же смертные казни, которые привели к самоодомашниванию, сформировали и наши нравственные чувства. Человек, не соблюдавший традиции, нарушавший общественные правила или имевший плохую репутацию, сильно рисковал; во многом этот риск сохраняется и сегодня. Нарушители правил угрожали интересам старейшин, их легко могли заклеймить как изгоев, колдунов или ведьм и, если дело принимало серьезный оборот, казнить. Соответственно, отбор благоприятствовал эволюции эмоциональных реакций, позволявших чувствовать и демонстрировать единение с группой. Подчинение правилам было жизненно важно для каждого.

Таким образом, в процессе эволюции человека защитная функция нравственных чувств приобрела огромное значение — большее, чем у любых других приматов. Выраженное конформистское поведение гарантировало безопасную жизнь. Было у него и еще одно следствие. Стремление угождать приносило выгоду всей группе, поскольку снижало конкуренцию и способствовало уважению к чужим интересам. Именно этим, похоже, объясняется такая озабоченность людей чужим благополучием. Наш интерес к неродственным особям и склонность жертвовать своими интересами в пользу общего блага часто объясняют групповым отбором. Однако теория группового отбора не позволяет понять, как групповая выгода может возобладать над личной. Напротив, теория, согласно которой нравственные чувства эволюционировали для защиты от обладающих властью членов общества, показывает, что групповой отбор совсем необязателен для объяснения нашего великодушия. Уважение к коалиционным силам в составе наших сообществ приводит к снижению интенсивности конкуренции и идет на пользу всей группе.

Что касается проактивной агрессии, то, согласно реконструкции событий, которую я в общих чертах обрисовал в предыдущих главах, предрасположенность к умышленному насилию появилась у предков Homo уже как минимум 300 тысяч лет назад. Возможно, это произошло даже раньше, но доказательств, которые по надежности сравнились бы с синдромом одомашнивания, у нас нет. Тем не менее на основании реконструкции поведения наших предков мы можем предположить, что повышенная склонность к коалиционной проактивной агрессии существовала как минимум на протяжении всего плейстоцена, то есть в течение 2,5 миллиона лет, — а может, и дольше.

Это утверждение основано на данных об охоте. Homo erectus, самый ранний из ведущих наземный образ жизни предков Homo sapiens, появился около двух миллионов лет назад. Засечки, которые Homo erectus оставили на костях, указывают на то, что они убивали животных размером с крупную антилопу. Предполагается, что миллион лет назад люди уже умели охотиться из засады (они многократно использовали стоянку в Олорджесейли в Кении, где животные проходили по узким тропам и их можно было убить из укрытия), а охота из засады требует кооперации. Еще более убедительные доказательства охоты на крупных оленей и быков были получены на стоянке Гешер-Бенот-Яаков, где люди оседло жили около 800 тысяч лет назад. Однако неоспоримые доказательства организованной охоты доступны только для Homo sapiens и неандертальцев: они использовали метательные орудия, ставили силки на мелких животных и охотились с возвышенностей. Таким образом, согласно консервативным оценкам, проактивная охота возникла только в среднем плейстоцене; однако с довольно высокой вероятностью охота из засады была знакома представителям Homo уже два миллиона лет назад.

Научившись охотиться, наши предки наверняка могли убивать и чужаков: навыки охоты можно использовать в самых разных ситуациях. И охота, и простые войны требуют умения выслеживать добычу и нападать, не подвергая себя ненужному риску; кроме того, они требуют перемещений на большие расстояния и хорошо отлаженной коммуникации. Волки, львы и пятнистые гиены используют коалиционную проактивную агрессию не только для охоты, но и для убийства представителей своего вида. Для шимпанзе характерна и групповая охота, и групповые нападения на особей своего вида. Бонобо же, напротив, не занимаются групповой охотой (хотя и любят полакомиться мясом) и до сих пор ни разу не были замечены в заранее спланированных актах агрессии. Антрополог Кит Оттербайн показал, что у людей, живущих в небольших сообществах, наблюдается такая же ассоциация охоты с запланированной агрессией: чем большую роль в сообществе играет охота, тем чаще оно участвует в войнах. Связь между охотничьим поведением и склонностью к убийству соперников отражена и в контролирующих агрессию нейронных путях у крыс и мышей. Поэтому весьма вероятно, что в течение последних двух миллионов лет охота на животных сочеталась у человека со способностью убивать соперников. Шимпанзе и волки ждут удобного случая, чтобы напасть на чужака; так и наши предки, научившись убивать безопасным для себя способом, вряд ли испытывали недостаток в поводах для убийства. Таким образом, связь между охотой и проактивным насилием, характерная для других животных, скорее всего, наблюдалась также и у человека.

В статье, написанной в соавторстве с Дейлом Питерсоном, я привожу аргументы в пользу того, что убийство чужаков появилось уже у общих предков человека, шимпанзе и бонобо, а именно у живших в Центральной Африке человекообразных обезьян, которые умели и охотиться, и убивать. К сожалению, тут существуют только косвенные доказательства, потому что ископаемые остатки последнего общего предка пока не найдены. Еще меньше мы знаем о том, убивали ли чужаков наши австралопитециновые предки, жившие в период с 7 до 2,5 миллиона лет назад. У нас нет почти никаких данных, по которым можно было бы реконструировать социальное поведение или социальную организацию австралопитецин.

Когда бы ни возникла коалиционная проактивная агрессия против чужаков, внутри групп она, скорее всего, не играла особой роли, пока не появилась речь. Но все изменилось, когда люди научились делиться друг с другом идеями. Теперь они могли создавать альянсы, основываясь на общих интересах, четко сформулированных с помощью речи. С появлением заранее спланированных и социально одобряемых смертных казней тирания альфа-самцов сменилась тиранией бывших подчиненных. Так появились старейшины, которые теперь управляли всем сообществом. Эта система, по сути, сохраняется и сегодня, хотя она и обросла большим количеством законов и угроз, а место смертных казней заняли тюремные сроки.

Таким образом, и “ангельская”, и “дьявольская” стороны нашей природы эволюционировали благодаря умению “стремиться к общей цели”. Это умение, в свою очередь, стало следствием развития речи — способности, которая также внесла большой вклад в эволюцию просоциального поведения. Появление общих целей — примерно в том виде, в котором они есть у шимпанзе, — запустило этот процесс по меньшей мере 7 миллионов лет назад. Таинственное зарождение речи где то между 500 и 300 тысячами лет назад открыло для нас новый мир. Речь сформировала нашу химерную психологию, в которой высокая склонность к убийствам соседствует с пониженной эмоциональной реактивностью. Наши уникальные коммуникативные способности заложили основы удивительно противоречивой психологии агрессии.

Второй вопрос, который я хочу обсудить: как разгадка парадокса добродетели — то есть знание о том, что и хорошие, и плохие стороны нашей природы обусловлены биологией, — помогает нам понять человеческую природу?

Мысль, что человеческая природа химерна по своей сути, не так просто принять. Нам трудно примирить между собой две концепции, на первый взгляд противоречащие друг другу. Гораздо проще думать, как ошибочно думали гоббсовцы и руссоисты, что только одна из сторон нашей двойственной природы обусловлена биологически. С эмоциональной точки зрения многим проще считать, что только наша “хорошая” сторона, а именно низкая склонность к реактивной агрессии, возникла в результате эволюции. Тем не менее наша “плохая” сторона — то есть высокая склонность к проактивной агрессии, которая так часто становится причиной зла, — тоже уходит корнями в эволюционное прошлое. Чтобы выяснить, какое значение все это имеет для понимания нашего будущего, будет полезно вспомнить два факта об эволюции человека.

Во-первых, как я уже подчеркивал, эволюционная история — это летопись прошлого. Она не имеет предсказательной силы и не умеет заглядывать в будущее. Также не стоит считать эволюционную историю политической платформой, фундаментом для этических принципов или рекомендацией вернуться к некоему воображаемому дивному прошлому. Эволюционная история не меняет того, что нам и так известно о способности человека к адаптациям. Это просто история.

Говоря “просто история”, я не хочу умалять ее значения как захватывающей космологической саги. Сложно представить себе что то более увлекательное, чем эволюционная история. Ведь это невероятно — знать, что в конечном счете мы произошли от простых химических соединений, которые объединились в сложные молекулярные структуры где то четыре миллиарда лет назад и дали начало сперва клеткам, потом животным, млекопитающим, приматам, человекообразным обезьянам и, наконец, Homo sapiens. В науке об эволюционной биологии до сих пор остается множество пробелов и неточностей, но с каждым десятилетием эта история становится все более подробной и увлекательной. Главные факты остаются неизменными. Из отсутствия жизни возникла жизнь! Из инстинктов — сознание. Из материального мозга — духовность, смех, радость и понимание смысла жизни. Из тьмы — биологический вид, осознающий себя: искорка сознания в необъятной и по большей части безжизненной вселенной.

Поэтому, говоря “просто история”, я ни в коем случае не хочу недооценивать величие эволюционной перспективы. Я имею в виду только то, что эволюционная история не содержит в себе руководства к действию и не накладывает почти никаких ограничений на будущее. Социальные системы нашего времени по большей части сильно отличаются от тех, которые существовали несколько сотен лет назад. Способность человека к общественным переменам несомненна. Система государств, существующая с момента заключения Вестфальского мира в 1648 году, кажется непоколебимой, но уже сегодня она начинает меняться, и никто не знает, что придет ей на смену в будущем. Для понимания потенциала человечества история имеет гораздо большее значение, чем теоретизирование на тему эволюции, потому что исторические свидетельства перемен гораздо более наглядны. Мы знаем, что с течением времени общество иногда меняется в лучшую сторону, а иногда в худшую. Но чего мы не можем знать — так это того, в какую сторону повернут наши потомки.

Во-вторых, хотя будущее и остается туманным, эволюция наградила нас когнитивными искажениями, которые влияют на наше поведение предсказуемым и часто неприятным для нас образом. Об этих искажениях не стоит забывать.

У строгих руссоистских взглядов есть один серьезный недостаток. На их основе легко сделать вывод, что анархия принесет миру покой. Будто стоит только избавиться от капитализма, патриархата, колониализма, расизма, сексизма и других напастей современного мира, как возникнет идеальное общество, полное любви и гармонии. Однако идея, что эволюционно в человеке заложена исключительно руссоистская толерантность и никакого гоббсовского эгоизма, весьма опасна, потому что чревата потерей бдительности.

Возьмем отношения мужчины и женщины. В небольших сообществах, как я уже говорил, эгалитаризм в основном касается отношений между мужчинами — а именно женатыми мужчинами. Во всех сообществах по всему миру мужчины доминируют над женщинами в общественной сфере жизни. Это наблюдение ничего не говорит о частной сфере жизни.

В браке женщины часто доминируют над мужчинами. Большое значение тут имеет характер, но в некоторых браках женщины используют для подавления мужчин и физическую силу. Однако в публичной сфере жизни, где общественные правила насильственно регулируются захватившими власть альянсами, конфликты между интересами мужчин и женщин неизменно решаются в пользу мужчин. В этом смысле патриархат является универсальным свойством современного человечества.

Однако нет никакого эволюционного правила, согласно которому общество должно таким и оставаться. Недавние политические изменения в Руанде и Скандинавии показывают, что от сложившихся традиций мужского доминирования в законодательных органах власти вполне можно отказаться. Подобные изменения возможны на любом уровне.

Но просто так они не произойдут. Для этого необходимы конструктивные действия и тщательная подготовка. Недостаточно просто устроить анархию или общество без правил. Если разрушить старый режим, не заменив его новым, на его месте обязательно вспыхнет насилие. Тут же появятся конкурирующие за власть мужские альянсы, и незаконные вооруженные формирования расцветут пышным цветом. Все предсказуемо закончится тем, что группы мужчин, используя физическую силу и коалиционную проактивную агрессию, снова захватят власть в общественной сфере жизни. К этому печальному выводу нас приводит и история, и эволюционная антропология.

Опираясь на наши знания о динамике развития человека, можно сделать и более общий вывод: группы и индивиды всегда будут заинтересованы в конкурентной борьбе за власть. Но это необязательно должно приводить к войнам. Необязательно всегда будет патриархат, издевательства в школах, сексуальное насилие, уличная преступность и злоупотребление властью. Справедливые и лишенные насилия формы социального устройства вполне возможны. И может быть, в будущем они будут даже более совершенны, чем те формы правления, которые сегодня существуют в Исландии и других относительно эгалитарных и миролюбивых странах.

Единственная гарантия, которую может дать эволюционный анализ, — это что создать более справедливое и мирное общество будет непросто. Это потребует огромных усилий, планирования и кооперации. Кочующие охотники-собиратели хорошо умели бороться с нарушителями правил и тиранами. Каждое сообщество должно найти свои способы борьбы. Чтобы предотвратить насилие, мы должны всегда помнить о том, как легко разрушить общественный строй и как трудно его создать.

Ранее в рубрике «Медленное чтение» были представлены следующие книги, вошедшие в длинный список премии «Просветитель.Перевод»:

Питер Годфри-Смит. Метазоа: Зарождение разума в животном мире / Пер. с англ.: Галина Бородина; научные редакторы Анна Винкельман, Михаил Никитин; редактор Андрей Захаров. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Сиддхартха Мукерджи. Ген. Очень личная история / Пер. с англ.: Ольга Волкова, Ксения Сайфулина; редактор Ольга Волкова. М.: CORPUS, 2023.

Сара Мэннинг Пескин. В молекуле от безумия: Истории о том, как ломается мозг / Пер. с англ.: Анастасия Смирнова; научный редактор Ольга Ивашкина, редактор Екатерина Иванкевич. М.: Альпина Паблишер, 2023.

Марта Нуссбаум. Политические эмоции: Почему любовь важна для справедливости / Пер. с англ.: Софья Порфирьева; научный редактор Дмитрий Турко, редактор серии Арсений Куманьков. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Роланд Паульсен. А вдруг?.. Тревога: как она управляет нами, а мы — ею / Пер. со швед.: Елена Тепляшина; научный редактор Полина Цыганкова, редактор Алексей Андреев. М.: Лайвбук, 2023.

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман. Конрад Морген: Совесть нацистского судьи / Пер. с англ.: Юрий Чижов; научный редактор Дмитрий Гурин, редактор Наталья Нарциссова. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Анил Сет. Быть собой: Новая теория сознания / Пер. с англ.: Мария Десятова; научный редактор Ольга Ивашкина, редактор Наталья Нарциссова. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Николас Старгардт. Мобилизованная нация: Германия 1939–1945 / пер. с англ.: Александр Колин; научный редактор Антон Захаров, редактор Анна Захарова. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2023.

Янь Чуннянь. Тысячелетие императорской керамики / пер. с кит.: Ольга Фитуни, Дмитрий Худяков, Виктор Степаненко, Мария Сухорукова, Анастасия Коршунова; научный редактор Вера Белозерова, главный редактор Александра Матвеева, ответственный редактор Делгир Лиджиева. М.: ООО «Международная издательская компания "Шанс"», 2022.

Робин Джордж Эндрюс. Супервулканы. Неожиданная правда о самых загадочных геологических образованиях Вселенной / пер. с англ.: Валентин Фролов; ответственный редактор Анна Захарова, редактор Олег Бочарников. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2023.

Дэвид Энтони. Лошадь, колесо и язык: Как наездники бронзового века из евразийских степей сформировали современный мир / пер. с англ.: Андрей Фоменко; научный редактор Антон Рябов, литературный редактор Константин Залесский. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2023.

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2024.