21 мая 2024, вторник, 04:56
TelegramVK.comTwitterYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

Империя законности

Издательство «Новое литературное обозрение» представляет книгу немецкого историка Штефана Кирмзе «Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России» (перевод Александра Ланге).

В современной историографии правовые институты поздней Российской империи часто ассоциируются с произволом и коррупцией. Но верно ли это? Какой на самом деле была система, сформированная судебной реформой 1864 года? Как она способствовала сближению окраин государства с его центром и интеграции «других» в состав имперского общества? В поисках ответов на эти вопросы Штефан Б. Кирмзе исследует юридическую практику имперского строительства и ее влияние на права национальных меньшинств. Автор показывает, как правовая реформа изменила взаимодействие граждан с государством в 1860–1890-х годах на примере новых правовых институтов в Крыму и Казанской губернии — двух регионах, выделявшихся своим этническим и религиозным разнообразием. Представляя новую судебную систему как поле, на котором сталкивались интересы разных субъектов права (от юристов и чиновников до рядовых граждан), историк демонстрирует, как эти субъекты не только взаимодействовали между собой, но и оказывали влияние на государственную политику.

Предлагаем прочитать фрагмент одной из глав книги.

 

Государственная политика в отношении меньшинств была непоследовательной и изменчивой. Каждая из групп меньшинств была по-своему определена в законе; а поскольку в большинстве случаев принимаемые законы оспаривались на местном, региональном или центральном уровнях, политика по отношению меньшинствам существенно различалась во времени и пространстве. Государственные и церковные институты часто расходились во мнениях относительно направления и реализации проводимой политики1. В то время как власти в основном были заинтересованы в стабильности и поэтому как можно меньше вмешивались в религиозную жизнь меньшинств, православная церковь стремилась усилить свое влияние и привести в лоно церкви все больше неверующих. При этом православная церковь не была монолитом. Святейший синод так и не выработал последовательной позиции в отношении миссионерской деятельности. Высокопоставленные священнослужители и местные священники, как правило, скептически относились к терпимости и конфессиональному плюрализму2. Однако в приграничных регионах архиепископы обычно были заняты укреплением позиций церкви и поэтому были склонны мириться с местными различиями и игнорировать указания митрополита о необходимости миссионерской деятельности. Аналогичные противоречия проявлялись и в государственном управлении. Органы местной власти могли отказаться следовать политике невмешательства и объединиться с представителями церкви, захватывая имущество, закрывая культовые сооружения и оказывая давление на меньшинства с целью заставить их принять православие3.

Несмотря на такую непоследовательность, в имперской политике по отношению к меньшинствам прослеживаются некоторые более широкие тенденции и этапы. Указ Екатерины II «О терпимости всех вероисповеданий» (1773) и реформы, проведенные ею в 1780-х годах, несомненно, стали переломным моментом. До этого периоды относительной терпимости чередовались с волнами давления и преследований, но в целом религиозному разнообразию не уделялось особого внимания4. Екатерина преимущественно заменила насильственные меры политикой убеждения. При ней ислам получил официальный правовой статус, а мусульманам и некоторым другим религиозным общинам было разрешено строить свои собственные культовые сооружения. Более того, пассивная терпимость к меньшинствам быстро трансформировалась в их активную интеграцию. У мусульман появилось собственное духовенство, причем наиболее высокопоставленные его представители получали жалованье от российского правительства5. Также были учреждены органы конфессионального управления, ответственные за назначение духовного руководства, управление культовыми сооружениями и решение вопросов семейного и наследственного права. Хотя эта ассимиляция и институционализация религий, отличных от русского православия, была вдохновлена идеями Просвещения о толерантности, она также была глубоко прагматичной.

Как объясняет Пол Верт, включение неправославных конфессий в многоконфессиональное устройство империи позволило сделать их более управляемыми и при этом оставить их дискурсивно «чужими»6. В конечном счете политика Екатерины была направлена на то, чтобы убедить религиозные меньшинства, в частности мусульман, добровольно принять российское господство.

Однако политика Екатерины в отношении внутренних «других» оставалась избирательной. Не все меньшинства в равной степени выигрывали от поощрения конфессионального разнообразия, а некоторые и вовсе не получали от этого никакой выгоды. Всеобщая свобода вероисповедания не была гарантирована, и различные религиозные общины, особенно анимисты и те, кого считали еретиками и сектантами (включая членов Униатской церкви в западных губерниях), продолжали подвергаться преследованиям или сталкиваться с серьезными ограничениями. Более того, институционализация конфессионального разнообразия была уравновешена противоположной тенденцией — проведением политики, направленной на унификацию российского государства. Поскольку Екатерина отвергала любые посягательства на свой суверенитет, она упразднила автономные украинские и казацкие образования (Гетманщину и Запорожскую Сечь в 1764 и 1775 годах соответственно) и отменила особые права, которыми обладали балтийские немцы (1775)7.

Тем не менее ее усилия по включению меньшинств существенно отличались от прежней политики. После ее правления общий принцип веротерпимости в основном сохранялся, однако усилился уровень государственного управления и контроля, а политика стала более систематической. При Николае I представители мусульманской, еврейской, католической и протестантской религиозных общин были обязаны регистрировать все рождения, браки и смерти. Имамы обязывались вести так называемые «метрические книги» в Поволжье с 1828 года и в Крыму с 1832 года8. В течение предыдущих ста лет подобный учет велся исключительно для православных, что фактически лишало религиозные меньшинства гражданского статуса. Введение метрических книг наделило эти меньшинства «правами состояния»: были официально признаны их сословные привилегии, семейные, имущественные и наследственные права, им было разрешено поступать на государственную службу и в учебные заведения, за некоторым исключением9. Распространение метрических книг на неправославных подданных ознаменовало начало формирования правовой субъектности для представителей этих групп. В то же время, продолжая опираться на духовенство для ведения учета населения, правительство так и не приняло универсального способа учета: в то время как на Южном Кавказе мусульмане стали официально заноситься в метрические книги только в 1873 году, другие группы и вовсе не подлежали подобному учету10.

Зарождение правовой субъектности для основной массы крымских и волжских татар было обусловлено еще одним фактором. В начале 1830-х годов обширный и лишенный системы корпус имперских законов был, наконец, объединен в свод законов. В издаваемом регулярно с 1832 года «Своде законов Российской империи» татары Тавриды и Казани перестали быть юридически обособленной группой: теперь, отнесенные к категории казенных крестьян, мещан, купцов или казаков, они были включены в общую социальную структуру империи11. Однако «Свод законов», наряду с введением учета в метрических книгах для неправославных, был направлен не столько на эмансипацию этих групп населения, сколько на их упорядочение и стандартизацию. Таким образом, «Свод законов» скорее утвердил и укрепил старые иерархии. Многие законы относились к раннему Новому времени и содержали элементы религиозной дискриминации. Например, паспортизация и кодификация прав на проживание в период с 1830-х по 1850-е годы утвердила многие существующие ограничения для еврейского населения. Евреям было отказано в праве проживать за пределами черты оседлости — территории, охватывающей ряд западных губерний от Балтийского моря до Черного. В некоторых губерниях им также было запрещено проживать в определенных городах, городских кварталах и даже на улицах; исключения делались только при особых обстоятельствах, например при поступлении в университет или на государственную службу12.

Другие группы подвергались откровенным гонениям: в отдельных случаях насилие применялось для борьбы со старообрядцами и сектантами. Особенно сурово обращались с сектами, считавшимися опасными, такими как скопцы. Поначалу они находились под защитой екатерининской политики веротерпимости, но с 1820-х годов многие из них были привлечены к ответственности за ересь, их имущество было конфисковано, они подвергались телесным наказаниям и изгнанию13. В западных провинциях грекокатоликов еще более планомерно заставляли отрекаться от папской власти и переходить в Русскую православную церковь14. Униатская церковь, представлявшая большинство восточных католиков, в 1839 году была распущена как самостоятельная церковь, а многие связанные с ней монастыри были закрыты.

В начале и середине XIX века также наблюдалась дальнейшая дифференциация различных групп имперских подданных. Продолжающаяся экспансия в регионы с преимущественно нерусским населением и их колонизация превратили империю во все более неоднородное образование. Начиная с 1822 года большинство нехристианского населения Сибири, а затем Средней Азии и Кавказа было отнесено к новой правовой категории инородцев. Как отдельная группа, указанная в «Своде законов», инородцы стояли вне социальной структуры империи. Хотя они пользовались определенными привилегиями, такими как освобождение от воинской повинности, они были подданными второго сорта и рассматривались как нижестоящие по отношению ко всем социальным стратам имперского общества15.

В то же время эта категория была подвижной и состояла из постоянно меняющегося числа подгрупп16. В нее входили кочевые и полукочевые народы Азии, горцы Северного Кавказа, коренное городское население Туркестана и (долгое время) евреи. Татары-мусульмане в Крыму и Волго-Камье первоначально были включены в состав высшей подгруппы инородцев и таким образом интегрированы в сословную структуру; однако к середине XIX века в списках инородцев они уже не упоминаются17. Со временем этот термин приобрел также неофициальное значение «нерусские», и к концу века он широко использовался без каких-либо правовых коннотаций именно в этом смысле18. Так, законодательство Российской империи в отношении этнических и религиозных групп оставалось бессистемным. Некоторые законы распространялись на конкретные религиозные группы независимо от места их проживания, другие — только на отдельные сословия внутри этих групп. Многие нормы устанавливались и применялись только в определенных регионах. Например, на Южном Кавказе действовали особые правила проживания и передвижения, согласно которым не проводилось различия между христианами и мусульманами, однако они предусматривали ограничения для тех, кто относился к христианским сектантам, таким как старообрядцы и молокане19. Такая территориальная дифференциация в правовом регулировании привела к растущей раздробленности внутри религиозных общин. В то время как татары в Поволжье и Крыму все больше встраивались в имперское общество, татары на Урале и в Сибири, а также мусульмане в Средней Азии и в некоторых частях Кавказа оставались инородцами, обособленными от него.

В 1850-х и 1860-х годах произошел следующий сдвиг в государственной политике. Движение в сторону большего равенства, которое пронизывало многие Великие реформы, было, по крайней мере частично, результатом новой концепции гражданственности. К 1860-м годам светское понятие «гражданственность» (гражданское сознание или гражданское воспитание) стало вытеснять представление о России как о веротерпимом и в то же время в значительной степени сегрегированном многоконфессиональном государстве20. Попытки унифицировать империю предпринимались по всем направлениям. Введение всеобщей воинской повинности, например, привлекло в армию и на флот большое количество неправославных: в 1879 году в Казанской губернии в армию было призвано почти столько же татар (1747), сколько и русских (1990)21. При этом полки, сформированные по этноконфессиональному признаку, в основном исчезли. Безусловно, предложенная идея гражданственности имела русско-христианскую составляющую, поскольку имперская элита полагала, что русификация (обрусение) и переход в русское православие в итоге привьют гражданственность населению22.

В целом сдвиг от имперской концепции, подчеркивающей толерантность и лояльность, к унитарному национальному государству, стремящемуся к социальной интеграции, был лишь частичным23. Ограничения в отношении меньшинств сохранялись. В то время как некоторым были предоставлены уступки и привилегии (например, в 1862 году было отменено обязательное согласование проектов мечетей), на других, особенно католиков и лютеран на западных окраинах империи, оказывалось все большее давление с целью заставить их обратиться в православие24. Некоторые этнические и религиозные группы, как и большинство обездоленного населения империи, попрежнему имели ограниченные права на свободу передвижения и проживания25. Главным образом важна была лояльность: группы и народности, считавшиеся благонадежными, интегрировались все активнее, в то время как те группы населения, которые воспринимались как потенциально опасные, обычно подвергались изоляции и репрессиям.

Политику в отношении меньшинств также следует рассматривать в контексте более общих тенденций формирования общественной мысли XIX века. Дебаты о национальном государстве и национальности, разгоревшиеся в Европе после Французской революции, повлияли и на российскую интеллигенцию. Растущее число интеллектуалов, духовенства и военных обратилось к русскому национализму, базирующемуся на этнической почве и бросающему вызов государственной концепции России как династической империи, управляемой европеизированной элитой. Многие из них находились под влиянием немецкого романтизма и историзма, согласно которым нация на разных этапах развития рассматривалась в языковом и этническом отношении. Подобные влияния стимулировали споры о природе русскости, что способствовало отчуждению людей иного этнолингвистического или религиозного происхождения и усилению чувства превосходства над ними. В то же время появилась тесная связь между русским национализмом и православием.

Тем не менее монархия не переосмыслила себя в этнических терминах. В рамках теории официальной народности, выдвинутой в 1830-х годах, этническая принадлежность была отвергнута: согласно этой концепции, «народность» определялась как характерный для России сплав имперского господства и самодержавной монархии, при котором жители империи как единый народ добровольно передавали власть в руки государя26. В этом монархическом представлении, утверждавшем единство государя и его подданных, русский народ не был ни «этнической» нацией, где нация приравнивается к доминирующей этнической группе, ни «гражданской» нацией, определяемой в терминах гражданства доступного для всех этнических групп.

Однако в ходе XIX века значимость определения нации по языковому признаку возрастала. Особенно после 1881 года упор делался на продвижение великорусской культуры, включая русское православие. Хотя веротерпимость оставалась официальной политикой вплоть до конца имперского правления, национализм привел к ужесточению репрессивных мер против внутренних «других» России. На них были направлены миссионерские кампании Русской православной церкви, училищные советы устанавливали контроль и ограничения в отношении нерусских школ и их преподавателей, а законодатели продолжали отказывать неправославному населению в таких правах, как право на прозелитизм и светскую прессу27. Интеллектуалы, церковные деятели и чиновники все чаще рассматривали меньшинства через призму национальной и конфессиональной борьбы, что не в последнюю очередь объясняется тем, что империя столкнулась с конкурирующими национальными движениями (польским, грузинским, финским и т. д.), войнами с Османской империей и с исламскими сообществами на Северном Кавказе28. Российские государственные деятели и мыслители предсказывали постепенное слияние всех народностей империи в единый народ уже в начале XIX века, но лишь начиная с последней четверти столетия они активно стали способствовать сближению и слиянию меньшинств империи с русским населением29. При Александре III (1881–1894) дискриминация меньшинств стала практически неотъемлемой частью государственной политики30. На смену существовавшей до этого непоследовательности в политике пришла активная поддержка православной церкви, особенно в балтийских и западных губерниях31. В этих регионах продвижение русского языка сопровождалось жесткими ограничениями в отношении местных языков и культурной деятельности: польские университеты были ликвидированы, а украинский язык почти полностью подавлен в период с 1847 по 1905 год32.

В некоторых политических движениях возник повышенный интерес к формированию населения, исходя из этнонациональных и конфессиональных приоритетов государства. Хотя власти обычно всячески препятствовали эмиграции, к концу XIX века они разрешили евреям, татарам, ногайцам, немецким переселенцам (колонистам) и некоторым другим сообществам покинуть империю навсегда, при условии что они никогда больше не ступят на российскую землю. Иногда государство даже поощряло отъезд и помогало в осуществлении планов33.

 

1. Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography. P. 34; Tolz V. Russia’s Own Orient. P. 36–43. В качестве примера использования подобной терминологии в современных дискуссиях см.: Юзефович Б. М. Христианство, магометанство и язычество в восточных губерниях России. Казанская и Уфимская губернии // Русский вестник. 1883. № 3. С. 8–64. Особенно: С. 40.

2. Löwe H.-D. Poles, Jews, and Tartars: Religion, Ethnicity, and Social Structure in Tsarist Nationality Policies // Jewish Social Studies. 2000. Vol. 6. № 3. P. 77–78.

3. Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia. P. 114–116.

4 Weeks Th . R. Nation and State in Late Imperial Russia. P. 12–13.

5. Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII — XIX в. Уфа: Гилем, 1999. С. 54–55.

6. Werth P. W. Th e Tsar’s Foreign Faiths. P. 257.

7. Для обсуждения региональной и национальной автономии в истории России см.: Kirmse S. B. Territorial Organization and Autonomy in Russian History // ZMO Working Papers. 2022. № 34. P. 1–13. В балтийских губерниях политика Екатерины была позже отменена ее сыном. См.: Thaden E. C., Thaden M. F. Russia’s Western Borderlands, 1710–1870. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984; Haltzel M. H. The Baltic Germans // Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981. P. 109–204. О ликвидации гетманского государства см.: Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

8. О введении в употребление метрических книг по Оренбургскому Духовному Магометанскому управлению // ПСЗ II. Т. 3. № 2296. 21 сентября 1828 года; О распространении на Таврическое Магометанское Духовенство правил, изъясненных в указе 21 сентября 1828, относительно введения метрических книг // ПСЗ II. Т. 3. № 5770. 24 ноября 1832 года.

9. Steinwedel Ch. Making Social Groups, One Person at a Time. P. 69–73; Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. Особенно: Р. 435–437, 441. О важности метрических книг для мусульманского населения и трудностях улемов в их ведении см. также: Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 48–50.

10. Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. P. 437, 444.

11. Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 179.

12. См.: Устав о паспортах и беглых. Особенно ст. 16–38 («О постоянном месте жительства евреев») и ст. 282–297 («О паспортах евреев»).

13. Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Восьмая, дополнительная книга. История распоряжений по расколу. СПб.: Министерство внутренних дел, 1863. Особенно: С. 83–84, 504–524, 622–624.

14. О ситуации в Крыму см.: Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 26–31. Для более общей справки см.: Religious Compromise, Political Salvation: The Greek Catholic Church and Nation-Building in Eastern Europe / Eds J.-P. Himka et al. Pittsburgh, PA: Center for Russian & East European Studies, University of Pittsburgh. 1993; Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995; Weeks Th . R. Between Rome and Tsargrad: Th e Uniate Church in Imperial Russia // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Eds R. P. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 70–91.

15. Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 37–43; Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? Th e Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 181.

16. Slocum J. W. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia. P. 173–190.

17. Ibid. P. 185.

18. Ibid. P. 173–174, 186; Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 37.

19. Устав о паспортах и беглых. Ст. 258–266.

20. Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 34–59.

21. Почти 94 % татар были записаны как мусульмане. Для этих данных см. ежегодный отчет казанского губернатора Совету министров в 1880 году: РГИА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4101. Приложения к журналу. Ч. 2. Приложения к журналу от 17 июня 1879 года, № 376. Л. 257 — 257 об.

22. Там же. Л. 43; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 5, 124.

23. Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 7, 125.

24. См. также: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 139–148.

25. Жесткие ограничения в отношении еврейского населения изложены в следующих документах: Устав о паспортах и беглых. Ст. 282–297 («О паспортах евреев»); некоторые ограничения были также наложены на ногайцев, калмыков, татар, проживающих в Таврической губернии, и тюркские народы, проживающие в Сибири. Ст. 298–319. Отдельные, хотя и гораздо менее жесткие положения действовали для жителей Великого княжества Финляндского. Ст. 267–281; см. также: Matthews M. The Passport Society: Controlling Movement in Russia and the USSR. Boulder, CO: Westview Press, 1993. Особенно: P. 10–12.

26. Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses. P. 56; Wortman R. S. Scenarios of Power. P. 12–13.

27. Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 84–105; Geraci R. P. Window on the East; Dowler W. Classroom and Empire: The Politics of Schooling Russia’s Eastern Nationalities, 1860–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy.

28. Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich. S. 177–229; Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 293–316; Werth P. W. Th e Tsar’s Foreign Faiths. P. 139–148.

29. Для обсуждения подобных разногласий в Крыму см.: Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 15–40; для обсуждения ситуации в Казани см.: Geraci R. P. Window on the East; Romaniello M. P. The Elusive Empire.

30. Kozelsky M. Christianizing Crimea. P. 29, 39.

31. Ibid. Особенно: P. 26–29.

32. Fisher A. W. Enlightened Despotism and Islam under Catherine II // Slavic Review. 1968. Vol. 27. № 4. P. 542–553; Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI — первая пол. XIX в.). С. 137–140; Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 148; Geraci R. P. Window on the East. P. 20–30; Bobrovnikov V. O. Islam in the Russian Empire // The Cambridge History of Russia. Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 202–223, особенно: Р. 206.

33. Lohr E. Russian Citizenship. P. 84–186, 91–193, 107–108.

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2024.