26 мая 2024, воскресенье, 23:10
TelegramVK.comTwitterYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

27 мая 2023, 14:00

Архив потерянных детей

Издательство «Манн, Иванов и Фербер» представляет роман Валерии Луиселли «Архив потерянных детей» (перевод Елены Лалаян).

Мать, отец, сын и дочь отправляются в роуд-трип из Нью-Йорка в Аризону. Их пункт назначения — Апачерия, место, которое апачи когда-то называли домом. Но грандиозное путешествие прерывают печальные новости по радио: тысячи детей-иммигрантов потерялись в пустыне при попытке пересечь юго-западную границу США. Грядет перелом — как в стране, так и в судьбе семьи...

Рассказанный несколькими голосами, сочетающий в себе слова, звуки и образы, «Архив потерянных детей» представляет собой образец литературной виртуозности. Это история о том, как мы документируем свой опыт и запоминаем то, что для нас важнее всего. Она погружает нас в жизнь одной семьи, рождая сочувствие и исследуя природу справедливости и равенства в наше время.

Предлагаем прочитать фрагмент книги.

 

Предчувствие — длинная тень1...

В этот день мы уговариваемся, что с сумерками сразу остановимся на ночевку, и во все последующие дни тоже. Только до сумерек, не позже. Как только меркнет дневной свет, дети становятся несносны. Они ощущают, что день клонится к концу, и предчувствие, что длинная тень косая вот-вот утопит мир в потемках, меняет их настроение, затмевает дневную покладистость их характеров. На мальчика, обычно такого мягкого и выдержанного, нападает беспокойство, и он по поводу и без повода раздражается; девочка, обычно такая восторженная и жизнерадостная, превращается в привереду и немного хандрит.

Музыкальные автоматы и гробы2

Городок в штате Вирджиния называется Фронт-Ройал. Солнце садится, а на заправке, где мы останавливаемся залить в бак бензина, какое-то ничтожество вовсю разыгрывает перед нами белого шовиниста, причем самого дурного пошиба. А кассирша поджимает губы и торопливо крестится, избегая смотреть нам в глаза, когда сумма нашего чека достигает 66,6 доллара. Мы-то собирались найти где-нибудь поблизости ресторан или придорожное кафе, но после этих демонстраций, вернувшись в машину, решили, что лучше нам убраться отсюда подобру-поздорову. Меньше чем в миле от заправки мы заметили «Мотель 6»3 и зарулили на парковку. Постой оплачивается заранее, на ресепшене круглосуточно предлагается горячий кофе, а к нашему номеру ведет длинный стерильный коридор наподобие больничного. Мы прихватываем из багажника кое-что из предметов первой необходимости. Когда открываем дверь номера, видим, что комната затоплена уютным светом, в лучах которого даже такая безликая унылая обстановка воскрешает в душе сладкие воспоминания детства: простыни и пододеяльники в симпатичный цветочек туго заправлены за матрасы, частички пыли весело резвятся в потоке солнечного света, проникающего сквозь не до конца сдвинутые тяжелые шторы из зеленого плюша.

Дети тут же обживают комнату, прыгают между кроватями, включают телевизор, выключают телевизор, пьют воду из-под крана. Потом мы обедаем, рассевшись на постелях, сухими хлопьями из коробки, и на вкус они очень даже ничего. После еды дети изъявляют желание ополоснуться, и я наполовину наполняю для них ванну. Затем выхожу из номера, чтобы присоединиться к мужу, а дверь оставляю приоткрытой на случай, если кто-то из детей позовет нас.

Им обязательно требуется помощь в их маленьких умывальных ритуалах. По крайней мере, в том, что касается умывальных привычек, родитель временами ощущает себя проповедником канувшего в века сложнейшего религиозного культа. В нем больше ритуальности, чем разумного начала, верований, чем здравого смысла: колпачок с зубной пасты свинчивается вот так, пасту выдавливать надлежит вот эдак; от рулона туалетной бумаги следует отмотать вот такой длины кусок, не больше и не меньше, и чтобы как следует вытереться, сложи ее вот так или скомкай вот эдак; шампуня сначала столько-то отлей на руку и только тогда наноси на волосы; затычку из ванны вынимай, только когда из нее вылезешь, никак не раньше.

Муж уже разложил свою записывающую аппаратуру и сидит на улице у дверей нашей комнаты с микрофонным бумом наготове. Я устраиваюсь рядышком тихой мышкой, не желая своим присутствием исказить звук чего-нибудь, что он собрался записывать. Мы двое сидим на бетонном полу, скрестив по-турецки ноги и прислонясь к стенке спинами, чтобы дать им отдых. Мы открываем жестянки с пивом и сворачиваем самокрутки. В соседнем номере без устали и передышки лает собака. Из другого номера за три-четыре двери от нашего появляются мужчина с дочерью-подростком. Он крупный и медлительный; у дочки тоненькие как спички ноги, под наброшенным на плечи жакетом только купальник. Они направляются к припаркованному перед их дверью пикапу и забираются внутрь. От взрыка запущенного мотора собака в соседнем номере смолкает, затем снова разражается лаем, теперь более нервозным. Я потягиваю пиво и провожаю взглядом отъезжающий пикап. Вид этих двоих незнакомцев — отца с дочерью, мать отсутствует, — забравшихся в высокую кабину пикапа, чтобы отправиться, надо думать, в бассейн где-нибудь в соседнем городке, чтобы вечерком вволю поплавать, приводит мне на память что-то из сказанного Джеком Керуаком об американцах: насмотревшись на них, «так и не поймешь, что грустнее, звуки из музыкального автомата или от похоронной процессии». Возможно, слова Керуака относились не к американцам вообще, а только к тем, кого Роберт Франк фотографировал для своей фотокниги «Американцы». Мой муж еще несколько минут записывает, как собака надрывается лаем, пока его не призывают дети — у них что-то там не задалось с пастой и полотенцами, и нужна срочная помощь, — и мы оба возвращаемся в номер.

Промежуточный пункт

Я чувствую, что не засну, и, когда дети наконец укладываются в постели, я снова выхожу из номера, миную длинный коридор, подхожу к нашей машине и открываю багажник. Я зависаю над дорожным скарбом, набитым в наш багажник, и вдумчиво изучаю его содержимое, словно выбираю в предметном указателе, на какой странице открыть книгу.

В левой части втиснуты наши коробки: пять с архивами — хотя только оптимист рискнул бы назвать мешанину надерганных нами разрозненных материалов архивами — и две пустые, под будущий архив детей. Я украдкой заглядываю в коробки под номерами I и II, это коробки мужа. Часть книг в них о том, как документировать собранные материалы или как в процессе документирования составлять архив и работать с ним; другие книги — фотоальбомы. В коробке II я нахожу фотоальбом Салли Манн «Ближайшие родственники». Я листаю его, разглядываю фотографии, присев прямо тут же на бордюре. Мне всегда нравилось, какими Салли Манн видит детей и какие кадры в ее понимании раскрывают детство: на ее снимках рвота, синяки, оголенные тела, мокрые кровати, строптивые взгляды, смущение, необузданная детская ярость. И нравится вечно присутствующая в ее снимках противоречивость, спор между документальным кадром и постановочным, между желанием поймать мимолетное мгновение жизни и сделать постановочное фото мимолетного мгновения. Манн где-то писала, что фотографии на свой лад создают память и вытесняют собой реальное прошлое. В ее фотоработах нет ностальгии по мгновению, которое ей посчастливилось случайно поймать в объектив, пока оно не кануло безвозвратно. Скорее, это признание, что ей не просто посчастливилось застать и запечатлеть интересный момент, а что она украла его у реальности, специально выдернула из непрерывной целостности жизненного опыта ради того, чтобы сохранить его.

Мне приходит в голову, что если вот так копаться в мужних коробках, нечасто, конечно, и тайком, когда он не видит, и по возможности переслушать все записи в его звуковом архиве, то вдруг я найду верный подход к истории, которую собираюсь документировать, и форму, какой она требует?

Архив представляется мне подобием долины, где мысли гуляют на свободе и возвращаются назад уже обновленными, выздоровевшими. Ты вышептываешь в ее пустоту интуитивные догадки и мысли, надеясь услышать что-нибудь в ответ. И иногда, только иногда, к тебе действительно возвращается их эхо, реальные отзвуки чего-то, расставляя всё по своим местам, когда тебе наконец-то удается попасть в нужную тональность и отыскать нужную отражающую поверхность.

Теперь я изучаю коробку номер III моего мужа, и на первый взгляд это чисто мужская походная библиотечка, компендиум для бродяги, собравшегося покорять и обживать новые земли: «Сердце тьмы» Дж. Конрада, «Кантос» Эзры Паунда, «Бесплодная земля» Элиота, «Повелитель мух» Голдинга, «На дороге» Керуака, «2666» Боланьо4 и Библия. Среди прочего обнаруживается маленькая беленькая книжечка — гранки романа Натали Леже «Неназванное для Барбары Лоден». В этой компании книжечка выглядит немного неуместно и, зажатая среди солидных томов, тихо помалкивает. Сжалившись, я вытаскиваю ее из общей стопки и возвращаюсь с ней в комнату.

Архив

В своих постелях они звучат тепло и беззащитно, как выводок уснувших волчат. Каждого я различаю по манере дышать во сне: муж спит у меня под боком, а дети рядком на составленной из двух односпальных широкой кровати. Проще всего выделить девочкины звуки, она почти урчит, аритмично посасывая во сне большой палец.

Я лежу в постели и слушаю их звуки. В комнате темно, лишь фонарь на парковке обрамляет шторы золотисто-рыжей, цвета виски с апельсиновым соком, опушкой.

По шоссе в этот глухой час не проезжает ни одной машины. Закрой я глаза, и тревожные видения вперемешку с муторными мыслями закружатся вихрями в моих глазницах и вплеснутся мне в мозг. Я не буду закрывать глаза, я таращусь в ночь и пробую представить себе глаза членов моего спящего племечка. У мальчика они светло-карие, их взгляд, обычно мягкий, слегка подернутый дымкой мечтательности, может внезапно вспыхнуть радостью, а то и полыхнуть неистовой яростью, какой пламенеет взгляд у натур слишком необъятных и пылких, чтобы усмирять свои страсти, «чтоб исчезать безропотно в ночи», как писал Дилан Томас. У девочки глаза черны и огромны.

Стоит ей пролить хоть слезинку, и вокруг них моментально проступает каемка красноты. У девочки глаза невероятно выразительные, и все внезапные смены ее настроения прочитываются в них как в открытой книге. Наверное, в детстве у меня были точь-в-точь такие глаза, как у нее. Мои взрослые глаза, вероятно, уже не так переменчивы, их взгляд тверже и меньше выдает метания души. У мужа глаза серые, с прищуром, в них нередко плещется беспокойство. Ведя машину, он всё время вглядывается в ленту бегущей навстречу дороги, точно вчитывается в заумно-непонятную книгу, и хмурит брови. Такой же тревожно-сосредоточенный взгляд появляется у него, когда он ведет запись. А что видит муж, изучая выражение моих глаз, я не знаю; в последнее время он не слишком-то часто смотрит мне в глаза.

Я включаю бра со своей стороны кровати и допоздна читаю Натали Леже, подчеркивая отдельные строчки карандашиком.

«...Насилие, да, но только его приемлемая форма, та разновидность обыденной жестокости, что разыгрывается в семье».

«Приглушенное жужжание обыденной жизни».

«История женщины, которая потеряла нечто важное, а что именно потеряно, не знает».

«Женщина в бегах или на нелегальном положении, скрывающая свои боль и неприятие, ломает комедию, чтобы вырваться на свободу».

Я всё еще читаю в постели роман Леже, когда мальчик еще до рассвета просыпается. Его сестра и отец спят. Я же в эту ночь едва ли вообще заснула. Мальчик напускает на себя бодрый вид, желая показать, что давно уже не спит или что вообще не засыпал, и всё это время, пускай с паузами, между нами тлеет разговор. Потягиваясь, мальчик громким, четким голосом спрашивает, что я читаю.

Французский роман, шепотом отвечаю я.

О чем?

Так, в общем-то, ни о чем. Это о женщине, она в исканиях.

В исканиях чего?

Не знаю пока, она и сама еще не знает.

И что, они все такие?

В смысле?

Ну, эти французские книжки, что ты читаешь, они все такие?

Какие такие?

Ну, как эта, маленькая, белая, без рисунков на обложке.

GPS

Этим утром мы поедем через долину Шенандоа5 — я никогда не была в этих местах, зато видела их не далее как вчерашней ночью — полосками задних планов и заимствованными воспоминаниями — на фотографиях Салли Манн, сделанных в этой самой долине6.

Мой муж рассказывает детям всякие истории о старом американском Юго-Западе — так и дети ведут себя поспокойнее, и есть чем скрасить долгие часы, пока мы петляем то вверх, то вниз по горным дорогам. Муж описывает хитроумные уловки, к которым прибегал вождь чоконенов Кочис, чтобы укрываться от своих врагов в Драгунских горах и в горах Чирикауа, и как после смерти Кочиса его призрак без конца являлся в стан его противников наводить ужас. Рассказывают, что и по сегодня призрак доблестного вождя иногда видят в районе двух пиков хребта Дос Кабесас. Дети еще больше навостряют уши, когда их отец начинает рассказывать о жизни Джеронимо. Такое впечатление, что слова мужа приближают к нам то давно ушедшее время, запирают его в салоне нашей машины, не позволяя ему уплыть за пределы нашего бытия недостижимой целью. Дети ловят каждое его слово, он безраздельно владеет их вниманием, я тоже слушаю его: Джеронимо последним из всех людей в обеих Америках капитулировал перед белоглазыми. А впоследствии стал целителем. Будучи сам мексиканского происхождения, Джеронимо ненавидел мексиканцев — накаийе, «те, кто приходят и уходят», как называли их апачи. Это мексиканские солдаты убили троих детей Джеронимо, его мать и его жену. Английского языка он никогда не знал. Зато служил при Кочисе переводчиком с испанского на язык апачей и обратно. Так что в известном смысле Джеронимо немного сродни святому Иерониму, говорит мой муж.

Почему вдруг святому Иерониму? — спрашиваю я.

Муж поправляет шляпу и профессорским тоном заводит лекцию на тему, как святой Иероним произвел канонический латинский перевод Библии, пока я, одурев от подробностей, не теряю интерес, а детей не смаривает сон, и тогда оба мы погружаемся в молчание, вернее сказать, в фоновые шумы, нарушаемые срочными надобностями маршрута: здесь слияние дорог, ограничение скорости; внимание, впереди дорожные работы, крутой поворот, пункт оплаты за проезд — поищи мелочь, передай мне кофе.

Мы ориентируемся по карте. Вопреки всем рекомендациям, мы решили не пользоваться GPS-навигатором. Отец одного моего близкого друга всю жизнь, как ему это ни претило, проработал на крупную компанию, а в семьдесят лет, скопив приличные деньги, решил отдаться своей истинной страсти и открыл собственный бизнес. Его маленькое издательство «Новые рубежи» печатало тысячи великолепных крупномасштабных морских карт, с любовью и заботой составленных для нужд навигации по Средиземному морю. Всего через полгода после открытия издательства на его беду изобрели GPS. Такая вот история — вся жизнь старика мигом полетела под откос. Когда мой друг рассказал мне эту историю, я дала обет, что никогда и ни за что не воспользуюсь GPS. И теперь мы, как и следовало ожидать, нередко плутаем, особенно когда пытаемся выехать из очередного города. И теперь до нас доходит, что последние пару с чем-то часов мы ездили кругами только для того, чтобы снова уткнуться в этот Фронт-Ройал.

Стоп, машина

На улице под названием Хеппи-Крик полицейская машина велит нам съехать на обочину. Мой муж заглушает двигатель, снимает шляпу и, улыбаясь женщине-полицейскому, опускает стекло водительской двери. Она просит мужа показать водительские права, документы на машину и страховку. Я на пассажирском месте насупливаюсь и тихо ворчу, не в силах сдержать нутряную, инфантильную реакцию моего организма в ответ на любые замечания представителей власти. Как приставленный к мытью посуды строптивый подросток, я нарочито долго и нудно роюсь в бардачке в поисках документов. И почти швыряю их в руки мужу. Он, в свою очередь, с церемонной учтивостью передает их полицейской, словно это не документы, а горячий чай в фарфоровой чашке. Она разъясняет, что нас остановили, потому что мы не полностью затормозили перед знаком, и указывает на сам знак — вот же, ярко-красный восьмигранник на перекрестке Хеппи-Крик-роуд с Дисмал-Холлоу-роуд; написанное на нем слово «СТОП» четко и ясно указывает, что на перекресток запрещено выезжать без остановки. И только теперь я замечаю поперечную улицу, Дисмал-Холлоу-роуд7: ее название написано большими черными буквами на белой алюминиевой пластине дорожного указателя и куда точнее характеризует эту дыру. Мой муж кивает, и снова кивает, и сокрушенно повторяет «сожалею», а потом еще раз «сожалею». Женщина-полицейская возвращает наши документы, убедившись теперь, что мы не представляем угрозы, но, прежде чем отпустить нас, задает последний вопрос:

А сколько лет этим славным детишкам, да хранит их Господь?

Девять и пять, отвечает мой муж.

Десять! — энергично исправляет его с заднего сиденья мальчик.

Ах да, конечно, простите, десять и пять.

Знаю, что девочка тоже жаждет высказаться, хоть как-нибудь встрять в разговор; правда, я не вижу ее, но кожей чую, как ее распирает. Вероятно, она хочет объяснить, что скоро ей будет уже не пять, а шесть лет. Тем не менее она даже не открывает рта. Подобно ее отцу и в противоположность мне она испытывает глубинный безотчетный страх перед представителями власти, у обоих он принимает форму неподдельной почтительности, даже покорности. У меня же этот глубинный инстинкт проявляется в том, что из желания защититься я вызывающе отказываюсь признать ошибку.

Мой муж знает за мной эту черту и умеет позаботиться, чтобы я помалкивала в ситуациях, когда нам требуется отговориться или отмазаться.

Сэр, между тем говорит женщина-полицейский, мы у нас в штате Вирджиния очень заботимся о наших детях. И ребенок моложе семи лет в машине обязан находиться в специальном детском автокресле. Ради ее же безопасности, да хранит ее Господь.

До семи, мэм? Не до пяти?

До семи, сэр.

Сожалею, офицер, очень сожалею. Я — мы все — даже знать не знали. Может быть, вы нам подскажете, где тут поблизости можно приобрести детское креслице?

Вопреки моим ожиданиям, вместо того чтобы заявить право на риторический узуфрукт8 покаянных признаний моего мужа, вместо того чтобы обернуть его разгром по всем статьям в трамплин для подскока от слов к демонстрации власти в виде конкретного наказания, она вдруг раздвигает в улыбке намазанные густым слоем ярко-розовой помады губы. В самом деле, чудесной улыбке — смущенной и при этом великодушной. Она объясняет, как добраться до магазина, толково и точно, затем уже с более мягкими модуляциями в голосе советует, какое конкретно кресло нам следует купить: самые лучшие те, что без задней части, бустеры, и да, застежка для ремней должна быть не из пластика, а металлической, так надежнее. Потом уже я отговариваю мужа останавливаться для покупки детского автокресла. И взамен обещаю воспользоваться навигатором «Гугл Мэпс», только на один этот разочек, чтобы нам побыстрее выпутаться из лабиринтов этого забубенного городишки и вернуться на наш курс.

Карта

Мы снова двигаемся вперед, забирая на юго-запад, и слушаем по радио новости, новости обо всех детях, что толпами едут через всю страну на север к границе. Они пускаются в путь одни, без своих отцов, без своих матерей, без чемоданов, без паспортов. И вечно без карт. На их пути государственные границы, бурные реки, пустыни, ужасы и страхи. А тех, кому в конце концов удается добраться до места, отправляют в заточение и велят ждать.

Кстати, что слышно о Мануэле и ее двух девочках? — спрашивает меня муж.

Ничего, отвечаю, от них никаких вестей. В последний раз я говорила с Мануэлой накануне нашего отъезда из Нью-Йорка, и ее девочки всё еще находились в центре временного пребывания нелегалов в Нью-Мексико в ожидании либо разрешения, чтобы их отправили к матери, либо окончательного решения суда о депортации. С тех пор я пару раз пробовала дозвониться ей, но она не брала трубку. Думаю, она всё еще ожидает вестей об их судьбе, надеясь, что им все-таки дадут статус беженцев.

Кто такие эти «беженцы», мам? — с заднего сиденья спрашивает девочка.

Я ищу подходящий для нее ответ. Мне кажется, те, кто еще на пути к спасению, беженцами называться не могут. Беженцы — это кто уже куда-то добрался, в какую-то другую страну, но должен неопределенное время ждать, прежде чем реально достигнет своего конечного пункта. Беженцы ожидают своей участи в центрах временного содержания, в приютах или в лагерях, в федеральной тюрьме под зорким присмотром вооруженной охраны. Они выстраиваются в длинные очереди за обедом, за постелью, чтобы поспать, они ожидают с поднятыми руками, чтобы спросить, дозволено ли им воспользоваться уборной. Они ожидают, когда их выпустят, ожидают телефонного звонка, ожидают кого-то, кто заявит о своем с ними родстве или возьмет на попечение. А есть еще беженцы, кому повезло в конце концов воссоединиться со своими семьями, поселиться в новом месте. Но даже эти счастливчики всё еще в ожидании. Они ожидают, когда придет судебное извещение, когда суд вынесет решение о депортации или помещении в приют, ожидают, чтобы узнать, где и в каких условиях им в конечном счете придется жить. Ожидают, пока школа примет их на учебу, пока для них появится рабочее место, пока у доктора найдется время осмотреть их. Они ожидают виз, документов, разрешений. Они ожидают намеков, что дело сдвинулось с мертвой точки, ожидают указаний, а потом снова ждут. Они дожидаются, когда будет восстановлено их достоинство.

Каково это, быть беженцем? Думаю, можно объяснить девочке так:

Ребенок-беженец — это кто-то, кто всё время ожидает.

Но вместо этого я говорю ей, что беженец — это человек, который должен найти себе новый дом. И после, чтобы сгладить разговор и отвлечь ее от тяжелой темы, я пролистываю в своем телефоне плейлист и ставлю режим «воспроизведения в случайном порядке». И мгновенно, словно нас омыло ливнем, всех возвращается на круги более беззаботной реальности или нереальности, но, по крайней мере, хотя бы послушной мне:

Кто поет песню с этими фа-фа-фа-фа-фа? — интересуется девочка.

«Токинг Хедз».

А волосы у них на головах были?

Конечно были.

Длинные или короткие?

Короткие.

У нас на исходе бензин. Надо найти съезд с трассы, свернуть к какому-нибудь городишке, говорит мой муж, куда угодно, лишь бы там была заправка. Я вынимаю из бардачка карту и принимаюсь изучать ее.

1. Строка из одноименного стихотворения Эмили Дикинсон:
Предчувствие — длинная Тень — косая —
Знак — что Солнце зайдет — угасая.
Напоминанье притихшим цветам —
Что скоро набежит Темнота.
(Цит. по: Дикинсон Э. Стихотворения / пер. В. Марковой. М. : Художественная литература, 1981.)

2. Отсылка к предисловию Джека Керуака для первого издания в США книги-сборника фотографий «Американцы» (1959) выдающегося фотографа-документалиста Роберта Франка, где Керуак отмечал, что Франк фотографировал «музыкальные автоматы и гробы».

3. Частная сеть бюджетных мотелей в США и Канаде.

4. Роберто Боланьо Авалос (1953–2003) — чилийский поэт и прозаик леворадикальных взглядов. «2666» — его посмертно изданный роман в пяти независимых частях, сюжетные нити которых сходятся в вымышленном мексиканском городе Санта-Тереса, во многом типичном для Мексики, с глубоко патриархальным укладом, на фоне которого происходят зверские убийства женщин, не замечать которые властям удобнее, чем расследовать.

5. Географический и культурный район на территории штатов Вирджиния и Западная Вирджиния.

6. Салли Манн выросла в маленьком сонном городке Лексингтон и впоследствии на семейной ферме среди холмов Вирджинии делала фотографии для своей фотокниги «Ближайшие родственники».

7. Dismal hollow можно перевести как «унылая пустота».

8. Узуфрукт (лат. usus — использование, fructus — доход) — в римском праве вещное право пользования чужим имуществом с присвоением приносимых им естественных плодов и доходов; может распространяться на непотребляемое движимое и недвижимое имущество при условии сохранения его целостности, ценности и хозяйственного назначения.

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2024.