30 мая 2024, четверг, 13:15
TelegramVK.comTwitterYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

Воображаемый враг. Иноверцы в средневековой иконографии

Издательство «Альпина нон-фикшн» представляет книгу Михаила Майзульса «Воображаемый враг. Иноверцы в средневековой иконографии».

Гербы и флаги с изображением скорпионов, экзотические тюрбаны и колпаки, крючковатые носы, рыжие волосы, багрово-красные, черные или даже синие лица, неестественно вывернутые позы, непристойные жесты и злобно-агрессивные гримасы — в искусстве средневекового Запада применялось множество знаков, которые маркировали и обличали иноверцев (иудеев, мусульман и язычников), еретиков, других грешников и отверженных. Всех их соотносили с «отцом лжи» — дьяволом, а также друг с другом, словно они были частью глобального сговора против христианского социума. Язычников-римлян порой представляли в иудейских шапках и с псевдоеврейскими надписями на одеждах, иудеев — в мусульманских чалмах, а мусульман обвиняли в том, что они поклоняются идолам и взывают к древнеримским богам. В новой книге медиевист Михаил Майзульс показывает, как с XII по XVI в. конструировался образ врага, как в пространстве изображений и на улицах городов работали механизмы стигматизации и как приемы, возникшие в Средние века, перешли в памфлеты, плакаты и карикатуру Нового времени.

Предлагаем прочитать один из разделов книги.

 

Демоны-«эфиопы»

В христианских текстах противостояние Бога и дьявола, добра и зла с самых ранних времен описывалось с помощью оппозиции света и тьмы, дня и ночи, белого и черного. По формулировке Мишеля Пастуро, черный — «это цвет первозданного хаоса, зловещей и грозной ночи, а главное — цвет смерти. Один лишь свет есть источник жизни и свидетельство присутствия Бога. Он — противоположность "тьмы" (это слово — одно из наиболее часто встречающихся в Библии), которая неизменно ассоциируется со злом, нечестивостью, наказанием и страданием. В Новом Завете идея Божественного Света получает дальнейшее развитие: Христос — свет миру, он спасает праведников от власти зла и от "князя тьмы" (дьявола) и открывает им путь в небесный Иерусалим, где они узрят лицо Бога и более не будут иметь нужды в светильнике. Соответственно, белый — цвет Христа и небесного света, цвет славы и Воскресения; черный же — цвет Сатаны, главный цвет инаковости греха и смерти». Ад нередко представляли как подземное царство, где в непроглядной тьме пылает вечное пламя, или в более спиритуалистском духе описывали как вечную тьму — отлучение от Божьего Света, который дарует жизнь вечную.

Уже в патериках, в которые с IV–V вв. стали собирать изречения и истории из жизни первых отшельников и монахов-аскетов, бесов часто именовали «эфиопами». Это слово означало не конкретную этническую группу, а все народы с темной или черной кожей, которые жили к югу от Египта, где зарождалось христианское монашество. В античных и средневековых представлениях Эфиопия могла граничить с Индией — так что географические рамки этого термина были чрезвычайно широки. В богословской традиции чернота «эфиопов» нередко интерпретировалась как отражение их порочной природы. Например, епископ Павлин Ноланский (ок. 354–431 гг.) писал, что жители Эфиопии так темны не из-за того, что опалены солнцем, а потому, что грех придает им цвет ночи.

Еще в языческой римской культуре «эфиопы» воплощали максимальную физическую и культурную инаковость. Как писал историк Дэвид Бракке в книге «Демоны и становление монаха: Духовная борьба в раннем христианстве», в представлении римлян эстетическому идеалу отвечала смуглая кожа, цвет которой был не черен, но и не бледен (inter nigrum et palladium). Она занимала промежуточное положение между варварскими крайностями: чернотой эфиопов и светлой (candidus или flavus) кожей германцев. Физическая норма подразумевала и моральное совершенство, а крайности, как считалось, были сопряжены с различными пороками. В соответствии с популярными тогда физиогномическими теориями многие черты, характерные для облика африканцев, указывали на различные моральные изъяны. Например, плотные кудрявые волосы свидетельствовали об их коварстве. А одной из главных ассоциаций с «эфиопами» была их гиперсексуальность.

Потому уже в самых ранних христианских текстах, посвященных противостоянию человека (прежде всего отшельника и монаха) с демонами, которые его искушали или порой физически истязали, нечистые духи являлись своим жертвам в облике чернокожих. «Маска» эфиопа или эфиопки одновременно скрывала их дьявольскую сущность (ведь бес представал в облике человека) и делала ее зримой (поскольку человек этот черен). Демоны-«эфиопы» олицетворяли множество разных пороков, но главным из них, конечно, была похоть. Они побуждали иноков к блуду и олицетворяли их томления плоти. Палладий Еленопольский в сборнике житий египетских пустынников, который известен как «Лавсаик» (ок. 419–420 гг.), рассказывал о том, как монаха Пахома преследовал бес в облике эфиопки, которую он знал в молодости. Однажды искусительница села ему на колени. Он ударил ее по уху, она удалилась, но от его ладони еще долго чувствовалось зловоние. Такие истории соединяли привычное представление о гиперсексуальности эфиопов и страх перед женским телом как источником искушений, который был характерен для аскетической традиции.

Как в монастырских текстах и, видимо, в представлениях первых отшельников и монахов были устроены искушения плоти, лучше всего видно в Житии Антония Великого, которое было написано в середине IV в. епископом Афанасием Александрийским. Этот текст, посвященный египетскому пустыннику, которого почитали как основателя отшельнического монашества, стал одним из главных источников христианских демонологических представлений. На протяжении всего Средневековья это житие служило моделью того, как следует представлять искушения, которые посылает дьявол, и, главное, как им успешно противостоять.

Томления плоти, которыми дьявол осаждал Антония, были зримо воплощены в юном эфиопе, который однажды явился святому. «Но ненавистник добра завистливый диавол, видя такое расположение в юном Антонии, не потерпел этого, но как привык действовать, так намеревается поступить и с ним. Сперва покушается он отвлечь Антония от подвижнической жизни, приводя ему на мысль то воспоминание об имуществе, то заботливость о сестре, то родственные связи, то сребролюбие, славолюбие, услаждение разными яствами и другие удобства жизни… Когда же враг увидел немощь свою против Антониева намерения, паче же увидел, что сам поборается твердостью Антония, низлагается великою его верою… наступает он и на юного Антония, смущая его ночью и столько тревожа днем, что взаимная борьба их сделалась приметною и для посторонних… Наконец, поелику змий этот не возмог низложить этим Антония, а, напротив того, увидел, что сам изгнан из сердца его; то, по написанному, скрежеща зубы своими и как бы вне себя, каков он умом, таким является и по виду, именно же в образе черного отрока [курсив мой. — М. М.]. И поелику низложен был этот коварный, то, как бы изъявляя покорность, не нападает уже помыслами, но говорит человеческим голосом: "многих обольстил я, и еще большее число низложил, но, в числе многих напав теперь на тебя и на труды твои, изнемог". Потом, когда Антоний спросил: "Кто же ты, обращающийся ко мне с такою речью?" — не таясь нимало, отвечал он жалобным голосом: "Я — друг блуда; обязан уловлять юных в блуд, производить в них блудные разжжения, и называюсь духом блуда. Многих, желавших жить целомудренно, обольстил я…" Антоний же, возблагодарив Господа, небоязненно сказал врагу: "Поэтому и достоин ты великого презрения. Ибо черен ты умом и бессилен, как отрок [курсив мой. — М. М.]. У меня нет уже и заботы о тебе. Господь мне помощник, и аз воззрю на враги моя". Черный отрок, услышав это, немедленно с ужасом бежал от слов сих, боясь уже и приближаться к Антонию».

Похожие сцены появлялись во многих других житиях, патериках и проповедях, которые задавали эталон монашеской жизни и описывали искушения, которые дьявол посылал первым отшельникам, а потом монахам общежительных монастырей, основанных в Египте, Сирии или Палестине. Макарий Александрийский (ум. 395 г.) описывал, как во время службы чернокожие мальчики (т. е. демоны) давили монахам на глаза, чтобы тех клонило в сон, засовывали им пальцы в рот, чтобы они зевали, и посылали им нечистые видения, а Иоанн Кассиан (ум. ок. 435 г.) рассказывал об одном монахе, которого постоянно отвлекал «эфиоп» (тоже демон), бегавший по его келье и стрелявший в него из лука, когда он молился.

В таких историях бесам приписывали все искушения и сомнения, которые одолевали христиан, решившихся на разрыв с миром и радикальное самоотречение. Они уходили в пустыню (в прямом смысле этого слова или в переносном значении любого удаленного и уединенного места), чтобы пребывать там в уединенной молитве и умерщвлении плоти; другие стали объединяться в общины братьев под властью отца-настоятеля. Однако всех их, конечно, не могли не преследовать томления плоти, усталость от изматывающей тело аскезы и тоска по привычной городской жизни, сомнения в том, смогут ли они спастись, или, наоборот, горделивая убежденность в своей исключительной святости. Жития отшельников и монахов, предостерегая от таких искушений, представляли их как дело рук дьявола. Рассказывая, к примеру, о том, как во время долгих служб темнокожие демоны стремились усыпить иноков, эти тексты объясняли, почему их так клонит в сон, а тело слабеет. И тем самым предупреждали, что тягостную дремоту им посылает дьявол.

Представление о черноте демонов было унаследовано и западным Средневековьем. В бесчисленных текстах (житиях, видениях, «примерах» для проповедей и т. д.) демоны представали в облике «эфиопов», которые «полны безобразия и черноты», «чернее сажи», «чернее смолы», «черны как уголья» или похожи на «черные тучи». В знаменитом трактате Scivias (его название можно перевести как «Познание путей Господних»), который был написан немецкой аббатисой и визионеркой Хильдегардой Бингенской (1098–1179), говорилось, что, низринувшись с небес вслед за Люцифером, ангелы-мятежники утратили сияние, потемнели и оказались «окутаны кромешной тьмой». А в видении ирландского рыцаря Тнугдала (середина XII в.) дьявол, «князь тьмы и враг рода человеческого», описывался как «зверь черен, как ворон».

В первой половине XI в. бургундский хронист Радульф Губастый в «Пяти книгах историй» рассказал о некоем мошеннике. Он выкапывал на кладбище кости мертвецов, а потом, разложив их по урнам, стал продавать как мощи святых мучеников и исповедников. Так он сфабриковал и мощи св. Юста из Бове, который, по преданию, принял мученичество в III в. при императоре Диоклетиане. По словам этого человека, место, где захоронен св. Юст, ему указал ангел. Маркиз Манфред построил в Сузе монастырь, куда, наряду с другими святынями, собирался поместить и эту «реликвию». В день памяти св. Юста церковь была освящена. Следующей же ночью, на глазах у нескольких монахов, из того места, где лежали кости, появились призраки (fantasmata) в «форме черных эфиопов» (formas nigrorum Ethiopum). По мощам и «святые».

 

II.3.12. Бесы пытаются сжульничать во время взвешивания душ умерших и ведут грешников в преисподнюю.
Бревиарий. Базель (?). XIV в.
St. Gallen. Stift sbibliothek. Cod. Sang. 402. P. 21

Как представляли бесов-«эфиопов», легко увидеть на средневековых изображениях. С VI–VII вв., когда начала складываться христианская иконография дьявола и демонов, их чаще всего изображали либо как черных ангелов, крылатые тени, силуэты почти без черт, либо как гибриды человека и зверя с черной или темной кожей и шерстью (II.3.12). Порой дьяволу вдобавок придавали негроидные черты лица. Такие изображения, которые чаще встречались в землях, где христианский мир сталкивался с мусульманским (например, в Испании), соотносили его с маврами/сарацинами, а их — с ним.

Например, в Апокалипсисе с толкованиями монаха Беата из Лиебаны, созданном в монастыре Саагун (Леон, Испания) в 1086 г., Сатана, освобожденный «из темницы своей», отправляется «обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога» (Откр. 20:7). Он совершенно наг, черен (только контуры фигуры проведены красной линией), а единственное яркое пятно на его теле — это белый овал глазницы. А в начале XII в. в базилике Сан-Исидоро в Леоне — часовне, где хоронили леонских монархов, — изобразили одно из искушений св. Мартина Турского (ум. 397 г.). В житии, написанном его младшим современником Сульпицием Севером, рассказывается о том, как дьявол несколько раз пытался его погубить. Однажды Сатана, решив выдать себя за Царя Небесного, предстал перед ним в сиянии. На нем было королевское одеяния, диадема, украшенная драгоценными камнями, его лицо было озарено улыбкой, и он совершенно не походил на дьявола (ut nihil minus quam diabolus pataretur). Мартин, потрясенный оказанной ему честью, молчал. И тогда его гость, первым взяв слово, к нему обратился: «Мартин, признай, что ты видишь: я Христос».

 

II.3.13. Однажды, когда монах-картузианец спал в келье, на него набросилась толпа демонов, оборотившихся свиньями. За ними следовал еще один бес в облике «черного человека» (un ome negro de coor). Однако черти-свиньи сказали, что не в силах повредить отшельнику из-за его святости. Тогда черный демон пригрозил разорвать монаха крючьями. И тот спасся, только призвав на помощь Деву Марию. Во второй и третьей сценах бес — предводитель «свиней» — предстает в облике эфиопа, а дальше, где показано изгнание его орды Богоматерью, все они сбрасывают маски и возвращаются к привычному облику зооморфных гибридов.
Песнопения в честь Девы Марии. Севилья
(?). Ок. 1280 г.
Real Biblioteca del Monasterio de San Lorenzo de El Escorial. Ms. T-I-1. Fol. 120

Как было сказано в тексте жития, Сатана, облачившийся в маску Бога, выглядел вовсе не как ангел тьмы — иначе искушение не могло сработать. Однако в иконографии дьявольских наваждений, которая должна тотчас же известить зрителя, кто на самом деле скрывается под личиной Христа, Девы Марии или ангела, искуситель, как уже было сказано, почти всегда (само) разоблачается. И предстает не в том облике, в каком он, в соответствии с текстом, явился своей жертве, а в некоем гибридном обличье. Например, если в житии рассказывалось о том, что демон, решив соблазнить отшельника, оборотился блудницей, мы, скорее всего, увидим не просто девушку, а девушку с небольшими рогами, хищными когтями или перепончатыми крыльями за спиной. Эти знаки, которые, казалось бы, противоречат самой идее обмана и наваждения (вряд ли святой решил бы вступить в блуд с демоном), на самом деле обращены только к зрителю и вскрывают ему суть иллюзии. Персонажи изображения, как подразумевается, их не видят. На фреске из базилики Сан-Исидоро дьявол, явившийся св. Мартину, облачен в роскошно вышитое одеяние белого цвета, однако кожа его черна, а черты лица «эфиопские». Распознав, кто перед ним, святой ему отвечал (текст написан по фону между двумя фигурами): Vade, Satanas — «Сатана, изыди».

В последние годы кастильского и леонского короля Альфонсо X Мудрого (1252–1284) при его дворе было создано несколько рукописей с текстами «Песнопений в честь Девы Марии». В некоторых из чудес, которые она совершила как заступница за людей перед Богом, фигурировали чернокожие демоны (II.3.13).

На миниатюре в одном из томов «Песнопений», который сейчас хранится во Флоренции, мы видим первое искушение, с которого начались все беды людей. Следуя за текстом Книги Бытия, дьявола изобразили в облике змея. Но это не просто змей, а змея с женским лицом. Такое визуальное решение известно по многим средневековым образам. Оно восходит к «Школьной истории» парижского богослова Петра Едока. Он писал о том, что дьявол-искуситель, оборотившись змеем, вдобавок «приобрел» лицо юной девушки, чтобы войти в доверие к Еве — ведь «подобное притягивает подобное» (similia similibus applaudant). Потому на великом множестве изображений грехопадения лицо дьявола было неотличимо от лица Евы, словно она, глядя на искусителя, видела саму себя в зеркале. Однако в этой рукописи «Кантиг» Ева с Адамом белы, а змей-искуситель (или тут скорее искусительница) изображен черноликим и с явными негроидными чертами (II.3.14).

 

II.3.14. Чернокожий змей-искуситель.
Песнопения в честь Девы Марии. Севилья (?). 1290-е гг.
Firenze. Biblioteca nazionale centrale. Ms. B. R. 20. Fol. 51

 

II.3.15. Апокалипсис из Тринити-колледжа. Англия. Ок. 1250 г.
Cambridge. TrinityCollege. Ms. R.16.2. Fol. 10

С лицами мавров могли представлять и четырех «смертоносных» ангелов, которые упоминались в Откровении Иоанна Богослова (9:13–16): «Шестой Ангел вострубил, и я услышал один голос от четырех рогов золотого жертвенника, стоящего пред Богом, говоривший шестому Ангелу, имевшему трубу: освободи четырех Ангелов, связанных при великой реке Евфрате. И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей. Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его». В одном английском Апокалипсисе середины XIII в. комментарий объяснял, что шестой ангел символизирует мучеников; голос от четырех рогов жертвенника — четырех евангелистов; четыре ангела — четыре царства: ассирийское, персидское, греческое и римское, а Евфрат — мир сей. На миниатюре ангелы, которые умертвят третью часть людей, явно ассоциируются с силами зла и изображены с темными негроидными лицами (II.3.15).

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2024.