20 мая 2024, понедельник, 10:05
TelegramVK.comTwitterYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

Как тюрьма калечит тюремщика. Глава из книги

Издательство «Бомбора» представляет книгу Нила Сэмворта «Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира» (перевод Анны Шустовой).

Нил Сэмворт посвятил работе в тюрьме строгого режима Стрэнджуэйс больше десяти лет. Он наблюдал за разными преступниками, стал свидетелем массы происшествий, происходивших в стенах этой тюрьмы, и получил мрачный опыт, который изменил его. Сэмворт оставил тюремную службу в 2016 году после тяжелого посттравматического стрессового расстройства. Ничего не скрывая и не приукрашивая, он рассказывает о системе, которая перемалывает судьбы как заключенных, так и персонала. Это захватывающее чтение для каждого, кто хочет лучше узнать особенности исправительной системы Великобритании и выяснить, почему люди становятся преступниками и надзирателями и как это отражается на их жизнях.

Предлагаем прочитать одну из глав книги.

 

Пустота внутри

Переход на новое место не прошел гладко.

С первого дня в крыле А — 13 августа 2015 года — время на смене тянулось бесконечно, я постоянно чувствал себя в подвешенном состоянии. И дело было совсем не в офицерах. Один был жалким ублюдком, так что мы сразу поладили. Другая — моя любимица, надзиратель за уборщиками, как и я, была груба, словно камень, и крепко сбита, настоящая соль земли. Назовем их Джек и Вера.

Были и другие достойные офицеры, но к тому времени персонал по всей Стрэнджуэйс был демотивирован и устал от того, что его дурачат. Я не буду их осуждать. По большому счету тюремщики — это обычные люди. Подумайте о самом красивом свадебном приеме, на котором вы были, и вспомните гостей там. Все старше восемнадцати и моложе шестидесяти восьми — потенциальные тюремщики: ваша любимая тетушка, забавный дядя, тощий кузен и упрямая племянница. Но теперь среди персонала росло безразличие. Никто не получал никакой благодарности за то, что оказался на линии огня. Люди бездельничали во время происшествий, и я видел, как они молились, чтобы бури прошли без последствий. Это было в их глазах:

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

При новом режиме администраторы были повсюду.

В крыле А у нас была большая текучка заключенных — сотня в неделю, — потому что это место, куда поступают только что прибывшие. Когда они появлялись, нужно было выдать им постельные принадлежности: две хлопчатобумажные простыни и пару шерстяных желтых одеял зимой — вроде тех, какие были у вашей бабушки. (В настоящее время каждый заключенный может использовать постельное белье, привезенное из дома: во-первых, дешевле для тюрьмы, а во-вторых, стимулирует парней держать их в порядке.) Кроме того, им полагалось два чистых полотенца в неделю — правда, они не намного больше платочков, и большие парни ими могут вытереть разве что ногу.

То ли из-за дезорганизации, то ли из-за отсутствия финансирования с самого начала было очевидно, что мы вступаем в черную полосу. Я умолял и брал необходимое взаймы — не крал — у других крыльев, и этого всё равно было недостаточно. Понятно, что заключенные злились, а ведь это было крыло для новоприбывших, в котором должно было быть всё. Я пришел в отчаяние.

Среди моих подопечных был один парень, находящийся под следствием, так что пока он мог принимать столько посетителей, сколько хотел. В компьютере, однако, было ошибочно указано, что ему уже вынесли приговор. Я звонил в административную часть каждый день и разговаривал с одной и той же девушкой, чтобы попытаться что-то сделать — для этого потребовался бы всего один щелчок мыши. После того как я приставал к ней в течение двух недель, она обвинила меня в домогательствах. Мне пришлось обратиться к управляющему, и только тогда ошибку исправили. Но это было наименьшей из проблем.

Всё началось в обеденное время, где-то через полторы недели моего пребывания в крыле А. Раздаточная здесь была разделена на два помещения дверьми, запертыми вручную и электронным ключом. Я кормил заключенных на одной половине, а Вера — на другой. Всё шло хорошо, но вдруг какой-то заключенный начал орать.

— У тебя всё в порядке? — окликнул я Веру, и она ответила, что да.

Тем не менее крики продолжались, и я увидел этого парня, который, похоже, собирался поднять большой бунт.

Пока я делал объявление по громкой связи, ко мне подошел уборщик — я это помню. Еще я помню встревоженное лицо Веры и то, как старший офицер спускался по лестнице. Многое из того, что было дальше, стерлось из памяти.

Этот ублюдок сбил ее с ног и прижал к полу. Затем он ударил Веру, но, к счастью, не так сильно, как надеялся.

— Откройте дверь! — заорал я на сотрудника отдела оперативной поддержки. Мне сказали, что так оно и было.

Честно говоря, я этого не помню, хотя даже сейчас не перестаю пытаться воскресить в памяти всё произошедшее тогда — в надежде, что это послужит оправданием того, что я сделал дальше.

Не знаю, как я добрался до этого парня, но это случилось. Я держал его на другой стороне коридора, прижав к дверному проему камеры. Я повалил его на пол и треснул по лицу, наверное, раза четыре, сильно.

В конце концов я все-таки услышал их: «Сэм! Сэм! Сэм!»

Люди хватали меня за руки и пытались успокоить.

— Ты потерял контроль над собой, — сказал главный офицер, который был свидетелем случившегося. — Меня это не устраивает.

Кровавая пелена перед глазами, стресс на работе — как бы вы это ни называли, я мог его убить. Джек повел его прочь.

Возвращаясь в наше крыло, я понял, что где-то потерял ключи. Плохие новости. В прошлом из-за такого во всей тюрьме меняли замки, что обходилось в четверть миллиона фунтов. Мне пришлось вернуться в тот блок, где меня ждал управляющий с моей связкой ключей в руке. К тому времени мне было уже всё равно.

На следующий день мой правый кулак превратился в настоящее месиво — ударь кого-нибудь как следует, и получишь смещенный сустав, колени были в синяках, и их было чертовски много. Заключенный выглядел плохо. Глаз у него заплыл, нос был сломан, всё лицо в синяках и шишках. Он провел в специальной камере три дня — должно быть, продолжал буянить, угрожая персоналу. Это сыграло мне на руку. Поскольку он был такой занозой в заднице, мало кто в изоляторе беспокоился о том, как он попал туда.

Он получил шесть дополнительных месяцев к своему сроку. Многие скажут, что этого недостаточно: он избил двух офицеров, в том числе женщину. Если бы заключенные схватили его, то вздернули бы за то, что он напал на офицершу: можешь отмутузить мужчину, но не бей женщину — это их кодекс. Так что парень действительно был под угрозой в течение некоторого времени.

Но то, что сделал я, было непрофессионально. Впервые за восемнадцать лет службы я избил заключенного. Артериальное давление подскочило, голова чуть не взорвалась. Да, всякий может выйти из себя, но у тюремного офицера нет права выбивать дерьмо из заключенных, как я уже говорил.

То, что мои эмоции вышли из-под контроля, то, что я не мог удержаться от конфликта, было похоже на мое личное ужасное поражение. Я не хотел быть таким человеком. Когда-то давно такие потасовки были для меня в порядке вещей и случались чуть ли не каждый вечер. Теперь я знаю, что всё дело в выбросе гормонов — бей или беги, — и в тюремной службе я научился контролировать эти всплески адреналина и использовать их с пользой. Но я потерял самообладание, а вместе с этим закончилась и моя карьера в тюрьме.

Прошло некоторое время, прежде чем я узнал, что ничего не было заснято на камеру. Если бы мои приятели не заслонили обзор — не намеренно, они просто пытались оттащить меня от него, — самый лучший адвокат в мире не смог бы меня отмазать.

В довершение всего несколько недель спустя я сильно повредил плечо при сдерживании в крыле D. На этот раз зэк был коренастым парнем лет двадцати пяти, много времени проводившим в спортзале. Моей напарнице было около сорока, и она была полновата. Мы с трудом уложили его на пол, но тут вмешался другой офицер, бывший военный, и заключенный брыкнулся о бетон четыре или пять раз, когда я почувствовал, как у меня выбило плечо — со звуком, который слышишь, когда отламываешь куриную ножку.

К тому времени, как мы утихомирили этого парня, мой коллега был весь в поту, серый, как труп, и ему грозил сердечный приступ. Бывший армейский офицер находился на грани отключки, в агонии, с больной спиной, а мне казалось, что мое плечо вывалилось из сустава. Мы трое стояли там, раненые и никому не нужные. Никто из нас не сказал: «К черту всё». За несколько дней до этого я перекинулся парой слов с офицером, и он расплакался. Теперь в этом не было ничего необычного. За последние полгода я видел, как четыре офицера плакали от отчаяния, и все они были мужчинами.

Эми отправила меня к врачу, который посадил меня на больничный на месяц. Мне это было необходимо: артериальное давление зашкаливало — 185 на 135. В моем возрасте норма — 120–140 на 70–80. Даже пульс в состоянии покоя был 113, всё еще слишком высокий, что подвергало меня риску инсульта. В течение нескольких дней я принимал огромные дозы препаратов для снижения уровня холестерина в крови.

— Вы должны спросить себя, — сказал доктор, — можете ли вы оставаться на этой работе?

Если бы я не захотел или не смог изменить образ жизни, мне пришлось бы сидеть на таблетках.

Не было никакой возможности поменять что-то. Долгие часы, ужасные смены... У нас работало несколько парней и девушек, которые ходили в спортзал, но их было немного. В целом тюремные офицеры обычно много пьют, переедают и находятся в плохой физической форме.

Через месяц мое состояние не улучшилось, врач продлил больничный и выписал мне другое лекарство. Между тем травма плеча была действительно мучительной. Это было плечо, противоположное тому, которое я восстановил в 2012 году после регбийной травмы. После новой травмы мне поставили диагноз «бурсит» — воспаление слизистой (синовиальной) сумки, своего рода подушки между сухожилием и костями, над суставом. Когда она давит на нервы, накатывает волна боли. Рука не была вывихнута, но я не мог ей шевелить, что тоже не улучшало моего психологического состояния. Мне сделали укол кортизона, от которого мне было очень плохо, и я слег в постель на два дня.

Я ужасно спал. Пока я работал в тюрьме в утреннюю смену, мой распорядок всегда был один и тот же: отбой в двенадцать, подъем в пять. Теперь я места себе не находил. Я испробовал всё: лаванду, вишневый сок, травяные чаи, подсчет овец — всё, кроме лекарств. Я просто не мог отключиться.

Я иду по лесу, ни о чем не заботясь. Солнечный свет пробивается сквозь деревья и согревает мое лицо; это прекрасный день. Со мной Стив, мой черный лабрадор, и, пока я бросаю ему палку, мы натыкаемся на маленький домик на поляне.

В одно мгновение заходит солнце, мир погружается в тень, и у меня начинает сосать под ложечкой. Я сразу узнаю этот дом. Это коттедж Марка Бриджера.

Свет отблескивает на верхнем стекле окна, и фигура привлекает мое внимание. Это Билли, моя дочь. Моя милая крошка внутри. Забудьте все ужасные вещи, которые я видел в своей жизни: они и рядом с этим не стоят.

Я раздвигаю ветви и подхожу ближе, желая проникнуть внутрь. Но все двери и окна коттеджа зарешечены. В нарастающей панике я обхожу вокруг, но не могу попасть в дом. Наверху, за стеклом, Билли в ужасе плачет. Она хочет, чтобы я ее вытащил. Я смотрю на нее с бешено бьющимся сердцем, но ничего не могу сделать. В окне нижнего этажа появляется еще одно лицо, тоже знакомое, глядящее сквозь пыль. Это сам Бриджер. Я не могу вам передать это ощущение... Я бы прошел сквозь стену, чтобы добраться до него, но не могу. Не могу.

Я проснулся, дрожа и рыдая, не в состоянии успокоиться.

Из-за таких снов я чувствовал себя очень хреново. Я был расстроен, отстранялся ото всех на два-три дня после таких кошмаров. Это было такое яркое переживание, что я не мог ни есть, ни спать. Постепенно этот сон приходил ко мне всё реже и реже, хотя я всё еще ловлю себя на том, что думаю о чем-то таком время от времени, может быть, в полусне, в том полубессознательном состоянии, когда не знаешь, спишь ты или нет.

Но в основном кошмары были о том, что я действительно видел в тюрьме: ужасные мысли, страшные образы всплывали на поверхность, вещи, давно похороненные.

Забытые лица и голоса поглощали меня. Страдания, которые я перенес, и горе других затапливали мой разум, пока я ворочался в кровати. Я лежал в темноте, застряв в этом воображаемом Доме восковых фигур, голова кружилась.

Но всё это случилось, и теперь мне пришлось жить с этим.

Я понял, что чувствуют старые солдаты, которые не хотят говорить о том, что они делали на войне. Бремя подавляет и никуда не уходит. От него не избавиться до конца.

Просыпаться было не намного лучше. Я гулял со Стивом на рассвете, и та история снова всплывала в моем мозгу. Я представлял себе, как бью заключенного, но чего я никогда не мог вспомнить, так это того, как он избивает моих товарищей. Он уложил одного из них и чуть не сломал челюсть другой — мог убить ее, и я знал это. Но этих двух нападений я не помнил. Это сводило меня с ума.

Как будто жизнь и без того не была достаточно тяжелой, в октябре мой двоюродный брат умер от алкоголизма.

Это еще сильнее выбило меня из колеи.

Я начал слетать с катушек. Я выскочил из супермаркета в ярости, потому что другая покупательница задержала меня, болтая по телефону.

Когда бывший заключенный, которого я узнал, подрезал меня на своей Audi, я психанул — чуть не вырвал руль, воображая, как прыгаю ему на голову, хотя со мной были жена и малышка.

Я потерял всякий интерес к гигиене — настолько, что у меня появились язвы под мышками и в паху. Эми запихивала меня в душ, каждый день стирала мою одежду — ей даже приходилось выдавливать зубную пасту на мою зубную щетку. В восемь часов она выпихивала меня из дома, и, чтобы хоть как-то справляться с гневом, я каждый день ходил в спортзал. Я занимался слишком много, два часа подряд силовых тренировок, пока мне не становилось плохо, а потом меня рвало на улице в кустах. Я выходил из спортзала в десять и испытывал в машине бурю эмоций — слезы, вихрь мыслей — безжалостная волна горя.

Тогда же у меня случилась первая паническая атака.

Я не понимал, что происходит, мне было очень страшно.

В груди у меня всё сжалось, и минут десять казалось, что я попал в великий изолятор на небесах. Доктор выписал мне еще лекарств, но я не хотел больше ничего принимать. Да и плечу лучше не становилось. И всё равно в моей голове маячили образы: призраки вроде Павла Никпона и Алана Тейлора.

— Ты сам не свой, — сказал один из друзей и предложил мне обратиться к психологу. Я был в очень плохом состоянии.

По мере приближения Рождества Эми беспокоилась всё больше. Мое артериальное давление по-прежнему было слишком высоким. Я всё время выходил из себя и был ужасно вспыльчив. Жена и дочь вынуждены были ходить вокруг меня на цыпочках. Я понимал, как отвратительно себя веду, но ничего не мог с этим поделать. Я был бомбой замедленного действия.

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
VK.com Twitter Telegram YouTube Яндекс.Дзен Одноклассники
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2024.